Я перешёл в четвёртый класс. После смерти бабушки мы остались впятером. В нашей каморке стало просторнее, но грустнее. Сестра, которая раньше спала на раскладушке под круглым обеденным столом, получила в наследство целую кровать - и всё равно временами плакала. Соседи отнеслись с пониманием, и грозная тётя Клава не бранила меня за свет, забытый в туалете. И вдруг родители торжественно объявили, что на деньги, вырученные от распродажи бабушкиного имущества, куплен кооператив в новом районе Химки-Ховрино.

И вот мы поехали смотреть уже построенную, но ещё не готовую квартиру. Отдельную! Целиком нашу! Мама велела взять с собой резиновые сапоги, но не надевать, а положить в авоську. Видимо, стеснялась идти по родному Арбату в сапогах. Мы долго тряслись в метро. Наконец, вышли, надели сапоги и пешком, местами утопая в грязи, пошли к нашему новому дому знакомиться. Дом был виден издалека - хрущёвская пятиэтажка, дурацкая квадратная бесконечная колбаса с червоточинами окон и волдырями подъездов.

Дом лежал на боку, удивительно белый на фоне свежей коричневой глины (асфальта вокруг ещё не было), и оттого казался игрушечным.

И квартира тоже выглядела какой-то ненастоящей. Она была голой, холодной и чужой. Но зато! Она была гигантской - целых четыре комнаты. Такой огромной, что без компаса впору заблудиться. Две комнаты изолированные! И ещё две смежно-изолированные! И раздельный санузел.

- У тебя будет своя комната, - сказала мама. - Вот она, смотри.

Я не помню. Возможно, мы обрадовался.

Сам переезд мы тоже помню смутно. Потратив остаток бабушкиных денег, квартиру обставили новенькой мебелью. Взяли с собой из коммуналки только доисторическое пианино, изготовленное "Поставщиком двора Его Величества". Меня записали в местную школу. Вроде бы налаживалась новая, не такая уж плохая жизнь. И главное - собственная комната! Место, где можно просто посидеть и поразмышлять о какой-нибудь ерунде. Наверное, нам пришло время учиться думать.

Но вот беда: и комната, и вся квартира, и весь дом по-прежнему казались какими-то игрушечными, поддельными. Более того, от долгих размышлений чувство нереальности происходящего даже усилилось.

Я не был тогда знаком с восточными философиями, не читал Шопенгауэра и потому не понимал, что мир существует не сам по себе, а при помощи нашей головы, за счёт наших представлений. И мы немного испугался, когда после переезда мир начал исчезать.

Сначала пропал фон. Вместо него появились цветные пятна, как на картине художника-импрессиониста. Потом начали расплываться и более близкие предметы. Первый испуг прошёл, мы начал привыкать к новым ощущениям и уже с любопытством исследователя стал наблюдать, как на моих глазах обман рассеивается и рушатся зыбкие декорации.

- Почему ты всё время щуришься? - спросила мама и повела меня в свой кабинет проверять зрение. - Тебе нужны очки! Боже мой, так рано! А мы смотрю, ты щуришься. Надо же, в семье окулиста, десятилетний ребёнок - и уже в очках! Сапожник без сапог.

- Не сапожник, а сын, - уточнил я. И, подумав, добавил:

- Сын сапожницы.