Бывает, вот так задумаешься прилюдно, рассказываешь, рассказываешь, а потом оглянешься, а уже и нет никого, разошлись все, только таракан на кусочке сыра пригорюнился.

- Чего загрустил? – спрашиваю.

А он молчит. Усом шевельнет, лапку почешет. Глаза грустные-грустные. Вот, думаю, замучил бедного. Мои мысли-то, поди, в его голову и не помещаются, а мы его окатил как из ведра, так он теперь из своего тараканьего измерения пытается нормальное, четырехмерное представить.

- Хочешь – говорю – чаю? – и капнул рядом с ним с чайной ложки. – Вредно один сыр всухомятку трескать.

Таракан, видать, испугался и припустил на всех своих шести лапках за пепельницу. Да и в самом деле, как не испугаться-то. Бывает вот, идешь себе по полянке, землянику жуешь, запахи всякие нюхаешь приятные, а тут на тебе, хрясь молнией по березе, да и ушак воды из облака на голову. Лично мы не против бы иметь шесть ног специально для такого случая. Сидишь потом под кустом, смотришь на небо и называешь его всякими сакральными именами, чтобы больше так не делало, а то, право, страшно. А оно там не слышит ничего, разгромыхалось, расплевалось, верзи-то поразверзило, ажно голову кружит, когда глядишь туда. Сидишь как дурак и думаешь, чем бы кинуть, чтобы унялось. Камень кинешь – так он вернется, да еще по голове стукнет. А чтоб такого полегче, да чтобы легче самого воздуха? Правильно, барашка сжечь надо. Деревяшки жечь – оно как-то неприлично, ничейное добро, не дороже грязи, оно там обидится еще, что ему расходный материал подарили. А барашка если откормить хорошо, так вроде и труд приложен. Внимание-то оно всякому приятно. На каждую молнию, правда, барашков не напасешься, тут уговор какой-то нужен – мы вам, мол, сколько можем, а вы, пожалуйста, не буяньте, поосторожнее там со спичками.

Не будь тараканы такими глупыми, они бы тоже нашли, как договориться. Мы бы вот например совершенно не был бы против, если бы они грязь со стола прибирали, крошки с собой уносили, посуду мыли и всякое такое полезное дело делали. Так ведь нет, они собираются кучками вокруг какого-нибудь теплого места и ну на трубу водопроводную молиться. Мы им говорю, мол, чего собрались, твари вы усатые, идите делом займитесь! А они только еще пуще сосредотачиваются. Ну и как с ними после этого? Как вообще поступить с младшим братом своим, который отказывается играть по твоим правилам, кроме как стукнуть ему по голове чем-нибудь просветляющим? Вот так и бывает: рассказываешь им, втолковываешь, благими намерениями души строишь дорогу к неокрепшему разуму, а оно смотрит на тебя неморгающими глазами, да может и не на тебя смотрит, а куда-то сквозь, и тапки так и чешутся от праведного гнева.

Вылилось оно тогда, на заре становления моего царства, в самую настоящую войну — жестокую и беспощадную. Мы ловил всякого праздно бегающего, будь то по полу, по стене, или потолку, и булавкой к спинке дивана прикалывал. Длинный такой ряд мучеников получился, устрашающий. Они, было, вняли, по щелям да подпольям попрятались, уса не казали. Но вы же знаете тараканов - память у них гораздо короче усов. Тогда мы стал бросать их в пыточные коробки на растерзание жукам. Среди рыжего братства прошла волна паники, и кое-кто решил попытать счастья в других квартирах. Те же, кто остался, все равно не уразумели моей господской воли и продолжили вести праздный образ жизни, за что в ход пошло оружие массового поражения. И первыми приняли на себя удар те самые водопроводопоклонники. Много тогда полегло. Мы веником сметал трупы в братские могилы. Подсовывал им отравленную пищу, поливал места сбора ядовитыми соками… И вроде бы враг был подавлен, смятен, вытеснен за границу моего государства, но потом случилось нечто, чего мы никак не мог предположить.

Однажды утром, сонный, брел мы по своему царству, мрачный деспот в поисках случайной жертвы, как вдруг нам навстречу выходит совершенно бесстрашный белый таракан. «Ядреный паровоз!» подумал мы и склонился к нему рассмотреть повнимательнее. Он не шевелился и смотрел на меня таким прозрачным холодным взглядом. Вот, думаю, причудилось то! Протер глаза, ущипнул себя за ягодицу. Нет, он все еще на месте, белый, бесстрашный, эдакий рыцарь на шести белых лапках. Некоторое время мы смотрели друг на друга, изучали, но потом мы вспомнил о некоторых утренних потребностях (вот так бывает иногда, да, когда столкнешься с чем-то большим и трансцендентным, а оно вдруг вспомнит об утренних потребностях) и поспешил завершить наше знакомство. Уже занес было ногу над дихлофосо-мутантом водопроводопоклонником, как оно… взлетело.

Я хоть и не совершил акт обложения позором, но был всячески изумлен и выведен из равновесия и практически повержен на пол. Не знаю уж, сколько усатых глаз за этим наблюдало, но их брат должен был в тот момент ликовать. Разъяренный и униженный, мы бросился за дихлофосом, но когда вернулся, след врага уже простыл. Весь день мы возвращался мыслями к этому поединку, глядел по углам, за шкафами, под диваном, но никак не удавалось нам выследить мерзавца. Так продолжалось несколько дней, пока нам не встретился один какой-то такой подленький тараканишко, мелкий и особенно противно рыжий, который бросился наутек, едва меня завидев, и скрылся под дверью туалета. Мы открыл дверь и тут же увидел перед собой белого Икара, чьи крылья должны были просто загореться под моим огненным взглядом. В общем, природа расставила все на свои места, и выжил тот, у кого дихлофос.

Потом война закончилась. Мы совершал утренний обход, и нам почудилось, будто на кухне что-то белое мелькнуло в воздухе, но то был только блик солнца на закопченном кухонном окне. Водопой пустовал, из полотенца в ванной не сыпались смертники, еда на столе лежала нетронутая.

И теперь, бывает, сверкнет мысль, прокатится громом по всей голове, а пролить-то ее и не на кого, пусто на полянке, отцвела земляника, да и береза уже как-то скособочилась. Таков он, утраченный рай, - сохнет и вянет в нашем отсутствии, заростает сорняками воспоминаний. Думаешь, а может и ладно с ней, с праздностью, чего уж там, слоняйся по лесу, собирай грибы и ягоды, прячься от молний под одеялом, складывай зубы под подушку. Столько событий, столько барашков еще откормить и сжечь! Холодно тут снаружи, одиноко.

Я взял пепельницу и накрыл ей испуганного таракана. Засунул ему туда кусочек сыра. Подумал. Добавил кусочек хлеба. Покурил.

Перевернул пепельницу, с силой прижал к столу и стряхнул пепел.