1.
Ночью Спиркину приснился кошмар. Вернее – Муза. На ней, конечно, не было написано, что это именно Муза. Но Спиркин сразу понял – Она.
Муза была какая-то потерханная, помятая, со спутанными, давно не мытыми волосами; босая, в застиранной байковой пижаме в дурацких оранжевых гномиках; рукава пижамной куртки засалены, подмышкой – дыра. Зато на носу – модные очки в тонкой золотой оправе.
Она сидела в его стареньком кресле, как на троне, и дымила папиросой. Затягивалась глубоко-глубоко, после чего картинно отводила руку с обкусанными ногтями и подозрительной черной каймой под ними.
-- Слушай, Спиркин, -- говорила Муза с какими-то глумливыми интонациями, выпуская в Спиркина едкий дым, так что у него начинало щипать глаза.
-- Чего тебе? – совсем невежливо отвечал Спиркин, не ожидая от дамы в подобном настроении ничего хорошего.
-- Чего-чего… -- презрительно кривилась Муза, -- Надоел ты мне, вот чего.
Она снова глубоко затягивалась, но говорить продолжала, из-за чего дым буквально валил у нее изо рта, словно она так отмеривала слоги.
-- Уйду мы от тебя… насовсем уйду…
И она горестно вздохнула.
Спиркин молчал. Хамить не хотелось, да и боязно было. А ну как и в самом деле уйдет? Но и светскую беседу в таком тоне вести особого желания тоже не было.
"Чё она такая потасканная?" – недоумевал про себя Спиркин, но додумать не успевал. Потому что Муза, явно читавшая его мысли, возмутилась:
-- Нет! Вы посмотрите на него! А?! Вид ему мой не нравится!
Она даже привстала от возмущения и нависла над ним, уперев руки в бока, словно приговор вынесла:
-- Каков поэт – такова и Муза!
Но долго в одном положении находиться она не могла. Снова уселась в кресло, прикурила очередную папиросу, почесала всей пятерней затылок. И продолжила нравоучения:
-- Мы – тонкая. Мы – хрупкая. Меня холить и лелеять надо. А ты, говнюк, что делаешь?
-- А что мы делаю-то? – не сдавался Спиркин.
Но Муза ничего не ответила ему. Только захохотала громовым басом, и Спиркин проснулся. И сразу понял: сон был вещим.
2.
Настроение соответственно у Спиркина было дерьмовое. Он постоял под горячим душем, чтобы проснуться. Потом выпил крепчайшего кофе с той же целью. Но настроение не улучшалось и просыпалось плохо.
Спиркин позвонил другу Коле.
-- Жениться хочу, -- в отчаянии сказал Спиркин.
-- Ну и дурак, -- ответил Коля.
-- Чё это? – обиделся Спиркин.
-- Либо баба, либо муза. Это закон.
И повесил трубку.
-- А почему вместе-то нельзя? – спросил Спиркин неизвестно кого. Не без возмущения спросил.
-- По кочану и по капусте! – ответил неизвестно кто голосом друга Коли, -- Сказано: нельзя. Значит – нельзя. Выбирай. Дело, в конце концов, хозяйское.
И больно треснул Спиркина по голове, отчего тот проснулся теперь уже окончательно.

3.
Вообще Спиркин был поэт хоть куда: молодой, талантливый, подающий надежды, вполне себе ничего внешне – интересный, росту не так чтобы высокого, но и не маленького, с роскошными черными кудрями.
Журналы не так чтобы часто, но все же печатали его стихи. А одно довольно известное московское издательство намеревалось даже выпустить книжку. И на работе подняли зарплату, когда он там похвастался об этом своему начальнику. На сто долларов. (Спиркин работал в рекламном агентстве копирайтером за триста баксов – писал всевозможные тексты на заказ, сочинял рекламные стишки и песенки). Короче, жизнью Спиркин был вполне себе доволен.
Одна только вещь мучила его. Вернее – две. Отсутствие жены и дурацкая фамилия.
-- Ну как можно быть с такой фамилией – и поэтом? – сокрушался Спиркин, -- То ли дело вот – Высоцкий… Или – Бродский… Звучит! А я? Спиркин!
-- Да забей. Фамилия – это имя собственное, а имена собственные лексического значения не имеют, -- несколько туманно, но как всегда убедительно объяснил друг Коля, -- Будут хорошие стихи, и на фамилию будет плевать. А не будут – и самая наикрасивейшая не поможет.
И добавлял ворчливо:
-- Погоняло оно и есть погоняло. Чего над ним париться?
Ну, а о том, что сказал друг Коля по поводу жены, вы уже знаете.

4.
А стихи были.
Она вдруг садилась к нему на колени, когда он сидел в офисе за столом, или наклонялась сзади, дыша в шею, на каком-нибудь совещании. Или того хуже: обнимала его, кидаясь на встречу, когда он шел по улице домой каким-нибудь мутным питерским вечером. Она слепила его посверкивающей золотой оправой, и у Спиркина перехватывало дыхание, перед глазами появлялся словно бы матовый экран, загораживавший от него весь реальный мир, а внутри вспыхивал, взрывался, раскрывался – совсем другой мир, другие картины. И слова сами собой нанизывались одно за одним, цеплялись друг за друга, сами, без него, помимо него выуживая откуда-то из него себе в пару -- самое нужное, самое точное. И он, ослепленный закатным солнцем, вглядывался в даль и видел там маленькую, словно игрушечную, греческую трирему с квадратным желтым парусом и скорпионьим хвостом на корме. Плотными хлопками разговаривал парус на ветру, скрипели весла в уключинах, мелкие волны хлестко бились о борт и с шипением опадали. И вот уже в нос бил сырой соленый воздух, и уже тот, реальный мир становился выдуманным, глупым и ненужным. А этот, ирреальный, самым что ни на есть настоящим. И Спиркин хватал карандаш и торопился, торопился, торопился…
Спиркин был хорошим поэтом. Настоящим.

5.
В общем, Спиркин послушался друга Колю и забил на фамилию: не стал придумывать себе псевдоним, остался Спиркиным. В конце концов, каким родился, таким и пригодился. С женщинами было сложнее.
Не то, чтобы у Спиркина их не было. Были. Но это все было не то. Вернее, не те. Точнее – не та. Той не было. Та – осталась в юности. Глупой безмятежной юности, которую если что и красило, так это глубокая нищета и пронзительная прозрачность души. Спиркин был легок, порывист и совершенно не обременен решением бытовых задач. А потому он вел ее по улице и по жизни за руку, словно бы кружил в вальсе, также легко и порывисто, как жил, как дарил цветы, как сочинял ей вирши.
Она снисходительно посмеивалась:
-- У каждой женщины должен быть свой поэт. Хотя бы в юности.
Спиркин считал это комплиментом и был счастлив.
Звезды зажигались и гасли. В воздухе постоянно пахло чем-то свежим. Облака в небе в секунду складывались в слова, замысловатые фигуры, в другие города. Жизнь была танцем – легким и красивым. А главное парным. И ему тогда казалось, что так будет всегда.
Пока она однажды не сказала:
-- Мы выхожу замуж.
Мягко и спокойно, словно бы предлагала ему выпить молока на ночь.
И Спиркин сразу понял, что прогулок вдвоем больше не будет. И вообще больше ничего не будет. Что его танец окончен, и отныне она будет танцевать с другим. Или не танцевать.
"Надо было предложить ей выйти за меня замуж", -- горестно подумал Спиркин.
-- Нет, не надо было, -- прочла она его мысли, -- Мы не люблю тебя.

6.
В одиночестве тоже были свои плюсы, как оказалось.
Правда, немного жалко было свою наивность. Да и собственная нищета подрастеряла романтический ореол, не перестав, впрочем, быть необременительной.
Зато сочинялось – легко.
Ведь никто не мог запретить ему любить ее. Даже если она стала чьей-то там женой.
И еще стала приходить та, в очках с золотой оправой и с волосами с медно-зеленым отливом. Вернее – эта.
Спиркин жил на Васильевском в старом, еще дореволюционной постройки доме. Из окна его квартиры был виден соседний дом, кусок Невы и ржавая пожарная каланча, которую забыли снести.
Когда у Спиркина было плохое настроение, он смотрел на Неву. Когда совсем плохое – на окна соседнего дома. Когда нападал столбняк, и вообще не писалось, Спиркин никуда не смотрел. Просто пил водку.
Писалось лучше всего почему-то под вид с каланчей.
Иногда, впрочем, где-нибудь между двумя строчками словно бы кололо под ребром, или перехватывало дыхание, и острый сырой воздух вдруг врывался в темную душную комнату и манил, звал куда-то. И уже реальный мир сливался с выдуманным, и не давал покоя ни тот, ни другой. И Спиркин шел целоваться со скалящими морду лошадьми Аничкова моста, пугать призраков Михайловского замка и самому пугаться, и просто истаптывать мостовые ночного города, прячущего свои очертания от желтого света электрических фонарей.
Питер сверкал огнями, которые то вспыхивали, то гасли – словно звезды в ночном небе юности, только чуть-чуть быстрее. И от того казалось, что город словно бы подмигивает ему.
-- Спиркин! Женись! -- посмеивался друг Коля, слушая очередную жалобу на очередную бессонницу, -- Тогда и перестанешь ночью по городу бродить.
И просил еще почитать. Спиркин обычно с ночных мостов и улиц приносил что-нибудь особенно пронзительное.

7.
Как в его доме появилась Катенька, Спиркин, честно говоря, так потом и не вспомнил. Его терзали смутные подозрения, что он привел ее с какой-то своей прогулки, но с уверенностью он бы не стал это утверждать. Не мог он вспомнить и то, как Катенька поселилась у него. Но совершенно точно помнил, что не предлагал ей этого. Просто как-то так вышло, что сначала она опоздала на метро; потом ей нужно было куда-то на следующий день совсем рано, а от него было гораздо ближе; потом она забыла какие-то свои вещи, потом еще какие-то. Короче, через пару недель Спиркин не без удивления обнаружил, что Катенька прочно обосновалась у него и даже успела каким-то образом обзавестись собственным комплектом ключей от его квартиры.
Нет, Спиркин вовсе не был тряпкой. Но ему было неловко сказать женщине, что не хочет жить вместе. Тем более, что и женщина ему нравилась. И он не был так уж совсем уверен, что не хочет. Да и решилось как-то все само собой, без его участия, что в известном смысле облегчало ему жизнь, избавляя от лишних хлопот.
Тем более что и жить с Катенькой было очень даже удобно. Катенька была мила, хозяйственна и энергична. Под ногами перестало скрипеть и похрустывать, в гардеробе теперь всегда была чистая сорочка, в холодильнике завелась съедобная еда, на окнах – веселенькие занавесочки. Они, правда, загораживали вид из окна. Причем вот как-то не весь, а именно каланчу. Но Спиркин не придал этому значения.
Тем более что с появлением Катеньки Спиркину стало не до каланчи. Все выходные, начиная с вечера пятницы, были теперь расписаны. Впереди маячил ремонт и дачные грядки потенциальной тещи. К тому же Катенька затеяла смену его работы.
Спиркин не возражал. За каких-то полгода он привык к сытости, сонливости и к тому, что Катенька всегда знает лучше.
Единственное, что его несколько смущало, так это Муза, которая, как ему казалось, слегка располнела. Трудилась она теперь только в рабочее время, а вечером заваливалась на диван перед телевизором и цедила пиво из банки.
-- Ну ты ваще! -- возмущался Спиркин.
-- На себя посмотри, -- огрызалась Муза.
Спиркин посмотрел и обнаружил, что располнел, полысел и даже как-то стал ниже ростом.
-- Может сходим лошадей проведаем? – спросил он Музу.
Но ответила Катенька:
-- Куда это ты собрался на ночь глядя?! Нам с тобой еще церемонию свадьбы нужно обсудить.
-- А кто женится? – спросил осторожно Спиркин.
-- Мы с тобой, -- уверенно ответила Катенька.
И Спиркин запил.

8.
Пил Спиркин вдохновенно. А главное – громко.
Катенька пришла с работы в положенное время, а в доме, где она упорно вила семейное гнездо на протяжении последних месяцев, посредине комнаты стоял ее потенциальный муж, завернутый в шелковую веселенькую занавесочку на манер римских патрициев. И в абсолютно нетрезвом виде декламировал нараспев поэму, которую исторг из себя утром.
Вокруг на полу сидели три девицы неопределенного возраста, но несомненно интеллектуальной профессии. И внимали ему только того что не с открытым ртом.
Еще три девицы такого же вида сидели на кухне вокруг патлатого седого мужичка при курчавой бороде, который излагал им ни больше, ни меньше как теорию структурной мифологии общества потребления Бодрийяра. Девицы аж поскуливали от удовольствия и прихлебывали водку из стаканчиков.
-- Катька!! – закричал потенциальный муж, слегка покачиваясь, -- Катька пришла!!
И в радостном восторге протянул к ней руки. Одна из девиц, с волосами с медно-зеленоватым отливом и в очках в золотой оправе, запела, подыгрывая себе на банджо:
-- Что такое осень – это небо. Плачущее небо под ногами…
Катенька посмотрела в абсолютно трезвые глаза Спиркина и стала собирать свои вещи. Спиркин ее не удерживал.
На следующий день он купил себе гантели и побрился на лысо. Под ногами снова уютно поскрипывало и похрустывало. А в окне снова фаллическим символом торчала ржавая пожарная каланча.

9.
Но Спиркин недолго оставался один. После Катеньки в доме довольно быстра завелась Агнешка, дама приятная во всех отношениях. Спиркин с ней отдохнул душой. Ну, как минимум, первое время.
Совместный быт Агнешку решительно не интересовал. Ее интересовал только секс. Романтический. При свечах и под шампанское.
Спиркин так и не понял, училась она где-то или работала, -- это осталось для него тайной. Потому что первая ночь любви затянулась на целый месяц. Он даже не смог бы с уверенностью сказать, выходила она из дома или нет.
Буквально каждый вечер Спиркина теперь стал романтическим, со свечами и томными взглядами. Как только Спиркин появлялся на пороге, Агнешка тут же выскакивала ему навстречу в жутко сексуальном пеньюаре или вообще голая и начинала зазывно посверкивать глазами. После чего тут же тащила Спиркина в постель, даже не дав ему надеть тапочки. Свечи плавились на полу, на подоконнике, на столе. В их свете вино, разлитое по бокалам, казалось зеленоватым и густым. Какие-то тени бродили по потолку, сами собой сплетаясь, образуя причудливые фигуры и вновь распадаясь. Спиркин чувствовал, как в нем что-то начинает бродить, шевелиться. Какие-то слова и интонации, подчиняясь неведомому ритму, просились в строфу. Он воровато озирался, ища глазами ту, в очках с золотой оправой. Но в полумраке не то что музы, и карандаша с листком бумаги было не найти. Спиркин, отбивая внутри себя ритм, чтобы не потерять, сбегал в ванную, где у него под раковиной был заныкан блокнот с огрызком карандаша – еще со времен Катеньки. И вот уже первое слово готово было лечь на бумагу, и та, вредная и капризная, уже дышала в ухо…
-- Милый… иди ко мне… -- скреблась в дверь Агнешка, -- У меня для тебя сюприииз…
И Спиркин даже из-за дверей чувствовал, как она там зазывно улыбается.
-- Веришь, даже подумать о сексе не могу! Сразу тошнить начинает… А откажешь – обидется и будет дуться. А то еще хуже – плакать, -- жаловался он другу Коле.
-- Да тебе не угодить, дружище! Хозяйственная – плохо. Романтическая – опять плохо! Меня б кто голышом каждый вечер встречал…
Друг Коля был глубоко и прочно женат вот уже лет семь, наверное.
-- Ты привереда. Женщина… можно сказать, в самом соку! Томится. Зазывает. Сама из одежды выпрыгивает… А ты?!
-- Но так ведь каждый день, -- настаивал на своем Спиркин, -- Какая, блин, романтика, когда каждый день?
-- Мда.. в буквальном смысле заебись, -- посочувствовал приятель.
-- Да не то слово!
-- Только вот какая штука… Сам-то ты знаешь, чего хочешь?
Спиркин не нашел, что ответить. Вопрос так и повис в воздухе – без ответа.
И Спиркин снова запил.

10.
Третьей была Ада Константиновна. Она служила врачом-наркологом в районном наркодиспансере, и ее Спиркину прислал друг Коля – выводить из запоя.
Ада Константиновна была по-медицински сурова в быту и не сентиментальна в отношениях. Но влюбилась в Спиркина с первого же стихотворения. И было немудрено.
Спиркин писал о любви и о женщинах со всей страстью недостижимого. Он придумывал, вернее додумывал своих женщин, и на бумаге они выходили совершенными. Он вкладывал в каждую из них все свои мечты, все свои ожидания, все сны, которые видел, -- все, что ждал от женщин, и чего так и не дождался, так и не получил. И это пленяло больше, чем самый тонкий, самый желанный комплимент. Они чувствовали себя рядом с ним красивее, изящнее да и просто моложе. Это было такое маленькое, камерное волшебство индивидуального пользования: когда вдруг, благодаря нескольким нехитрым, вполне обычным словам, искусно подобранным и зарифмованным, они словно бы попадали в другой мир – особый, чудесный, почти сказочный. И каждая думала, что так происходит только с ней.
Ада Константиновна, несентиментальный нарколог в летах, знавшая о мужчинах если не все, то почти все, не стала исключением. Не подпасть под обаяние виршей Спиркина было невозможно.

11.
-- Ну а это-то чем не угодила? Уж Ада-то…
Спиркин молчал. Да и что бы он мог сказать? Ада, милейшее и добрейшее существо, любила Спиркина беззаветно и трепетно. Она, которая вела жизнь почти что подвижническую, освобождая представителей рода человеческого от пагубного, но вполне простительного недуга, восприняла появление Спиркина в своей жизни как награду за годы одиночества. И решила посвятить ему всю себя.
В результате, жизнь Спиркина превратилась в рай. На плите теперь всегда был готовый обед и ужин с компотом, в холодильнике томилась бутылка беленькой и баночка с крепкими пупыристыми огурчиками собственного адиного засола. На окнах висела зановесочка – другая, не та, что вешала Катенька, но тоже очень милая. Причем висела так, что видна была как раз его любимая каланча.
Во всех углах небольшой, в общем-то, спиркинской квартиры, начиная с сортира и заканчивая балконом, лежали чистые листочки с остро заточенными карандашами, -- чтобы ни одного его драгоценного слова не пропало. И стоило Спиркину на секундочку задуматься, как Ада тут же на цыпочках (в буквальном смысле) удалялась, -- чтобы не дай Бог не помешать.
Она даже прикупила розовый кружевной пеньюар с помпонами – на тот случай, если понадобиться взбодрить музу Спиркина эротикой.
Короче, через два месяца такого с позволения сказать рая Спиркин готов был вешаться, причем желательно где-нибудь на краю света. И самое обидное было то, что старый испытанный способ, как он подозревал, тут не сработает. Ну в самом деле: какого, скажите, нарколога можно испугать запоем?
-- Ты, старик, с жиру бесишься, -- урезонивал его друг Коля, -- Ну какая тебе еще нужна? Ведь не баба, а золото.
-- Да, золото, -- согласился Спиркин, -- Только мы ее не люблю.
И Спиркин снова остался один.

12.
И снова начались ночные визиты к Михайловским призракам и Аничковым лошадям.
Новые женщины Спиркина, сменявшие одна другую с некоторой регулярностью, ничем выдающимся, увы, не отличались. Больше чем на пару месяцев их обычно не хватало. Быстро вспыхнув, они так же быстро разочаровывались в нем. Чему он, честно говоря, был несказанно рад.


Спиркин был слишком сложен и труден для всех этих женщин, несомненно замечательных, но в общем-то заурядных. И каждая, влюбившись в поэта, оказывалась один на один просто с мужчиной, довольно рядовым, ничем, кроме стихов не примечательным, несколько занудным, не очень симпатичным и с отвратительным характером.
И каждая смотрела на него и не понимала, как она вообще могла полюбить этого ничем не примечательного типа. И ни одной не приходило в голову: то, что ей в нем так не нравится, есть отражение ее собственной заурядности.
А Муза в ночных снах глумилась над ним:
-- Ты, Спиркин, дурак. Законченный. Ты хочешь, чтобы баба тебя просто так любила. Таким, каков ты есть.
-- Что ж в этом странного?! – возмущался Спиркин, -- Мы ж их люблю такими, какие они есть.
-- Так ты ж поэт! Ты и должен их любить просто так! А они -- бабы! – захохотала басом Муза, -- Они просто так не могут. Им непременно нужно, чтобы было так, как им кажется лучше. И не переделывать под себя они не могут. А ты переделываться не хочешь. Вот и конфликт. Почти эпический.
-- Неправда. Бывают счастливые браки. Мы сам видел, -- упрямился Спиркин.
-- Угу, бывают. Только не у поэтов. Настоящий поэт всегда обречен на одиночество, -- мрачно сказала Муза, перестав хохотать.
И она еще что-то говорила, но Спиркин уже не мог расслышать. Клубы дыма вились у нее над головой, и в шафрановом свете абажура сами собой складывались в прилегшего отдохнуть пятнистого жирафа, пляшущую краковяк девочку (вот Спиркин мог бы даже поклясться, что именно краковяк!), вид Каира с птичьего полета (ну тот, который с башней минарета и золотыми куполами), в скачущих лошадей, праздничный торт в три яруса со свечами, королевскую золоченую карету, запряженную шестеркой лошадей с белыми плюмажами…
"Что-то как-то навязчив мотив лошадей", – озабоченно подумал Спиркин и проснулся.

13.
-- Старик, если ты поэт, то ты обречен на одиночество, -- философствовал друг Коля, -- Мы же тебе сразу сказал: либо Муза, либо баба.
-- Да почему?! А если мы не хочу? – сопротивлялся Спиркин.
-- Закон жанра, -- пожимал плечами приятель, -- Кто-то когда-то этим бабам сказал, что они имеют право устанавливать роли. Или это в крови у них?.. Поэтому глупо рассчитывать, что ты сможешь что-то поменять. И сопротивляться бессмысленно. Им всегда что-то от нас надо. А если ничего не надо, значит, они получают это в другом месте. Можно, конечно, найти такую, которая отведет тебе более или менее подходящую для тебя роль. Но все равно, как бы не проститься со стихами… Поэты, насколько нам известно, в неволе не размножаются.
Со стихами проститься было решительно невозможно, и Спиркин смирился. В конце концов, жил же он до этого один? И не плохо жил. Ночной Питер по-прежнему был полон загадочных и манящих образов, в темных подворотнях таились строфы и строчки, и каждый мост сулил разрядиться в Спиркина настоящим сонетом. И Муза, Муза – была каждую секунду рядом: вилась облаком над головой, терлась кошкой у ног, звала вперед, как горнист на бой, изводила тоской, как ностальгия.
"Ну и черт с ними, с бабами, -- думал Спиркин, принося с очередного моста очередной стих, -- Останусь один".
"Если не случится чудо", -- вкрадчиво шептала Муза.
И чудо случилось.

14.
Шурочка была ангелом. Спиркин до ее появления в его жизни вообще не подозревал о существовании подобных женщин. Он думал, что они встречаются только в кино. Ну или в книжках, как у него.
Она была доброй, мягкой, понимающей. Она слушала его внимательно, смотрела с обожанием и ничего не требовала. Она любила его просто так, таким, каков он есть. Она была почти как Муза. Она была ангелом.
Спиркин смотрел на нее и таял. Его била дрожь от желания и одновременно невозможности поверить в то, что такая женщина любит его. Он забыл всех, что были до нее. Потому что все, что было до нее – это было не по-настоящему. Это был тот необходимый опыт, чтобы когда придет настоящее, он сумел, был способен оценить. Это были испытания, которые нужно было пройти, чтобы заслужить.
Он заслужил. Он был способен оценить.
Он чувствовал себя рыцарем, которому нужно освободить свою Прекрасную Даму от драконов, сарацинов, кащеев, разбойников и прочей нечести. Он готов был на любые подвиги, на любые новые испытания, на любые лишения.
Он готов был на ней жениться.

15.
Впрочем, он решил не торопиться и не затевать так вот сразу решающего разговора. Да Шурочка и не торопила его.
Он совсем забросил писать. Муза поселилась на верхней полке стеллажа, толстела там от лени и безделья, но не возмущалась. Впрочем, она всегда была понятливой. Да это было и неважно.
Гораздо важнее было то, что в какой-то момент Шурочка вдруг появлялась у него в квартире, словно бы из небытия, принося с собой влажный запах города, смутные тревоги и ожидания, воскресшие надежды. И пакет с едой и с какой-то хозяйственной мелочью.
Она готовила еду на кухне и что-то тихонько напевала, а он только делал вид, что работает, а на самом деле прислушивался к этой тихой песенке и думал, что вот эта нежная мелодия и есть звук его счастья.
Потом они пили вино и ели какую-то еду, и Спиркин снова и снова слушал Шурочкины рассказы – про ее работу, про больную бабушку, которую не на кого оставить, про то, что она собирается пойти на курсы рукоделия и что нужно, наконец, повесить шторки на окна. Он не очень вникал в ее рассказы, в смысл произносимых ею слов. Ему достаточно было голоса, просто ее голоса – этого волшебного бархатистого тембра, этих вкрадчивых интонаций.
И единственное, что тревожило его, что неизбежно наступит момент, когда она встанет и уйдет. И уговаривать будет бессмысленно. Ее ждали дела, домашние обязанности, больная бабушка…

16.
И Спиркин, наконец, решился.
-- Женюсь, -- сказал он сам себе.
Но прежде, чем делать предложение, он решил сделать Шурочке подарок.
Нужно было продать его однокомнатную квартиру и купить другую, большую, с большим количеством комнат, чтобы уж перевезти к себе ее больную бабушку. И тогда Шурочка не будет уходить никуда по вечерам и выходным, и они всегда будут вместе.
Шурочка обещала прийти через два дня, и Спиркин решил оставшееся время потратить с толком. Он развел неимоверно бурную деятельность. Нашел двух риэлтеров и юриста, специализирующегося на делах по недвижимости, съездил в банк и подписал документы на запрос кредита. И даже успел посмотреть какие-то квартиры. Причем одна ему очень даже понравилась.
Было, правда, очень жалко вида с каланчей. Но Шурочку он любил больше, чем любимый вид из окна. И Спиркин гнал от себя эти мысли.
-- А если мы от тебя уйду, -- злобно и назойливо шептала Муза на ухо. Но Спиркин только отмахивался от нее: Шурочка была важнее. Стоило ему вспомнить Шурочку, ее руки в серебряных кольцах, ее пепельную челку и ангельский голосок, и это уже все казалось совсем не великой жертвой, а пустяком, незначительной мелочью. И Спиркин вскидывал лысую голову, словно конь, раздувал ноздри и жалел только об одном: что нельзя было тряхнуть как раньше кудрями. Ему даже казалось, что он стал выше ростом и шире в плечах.
Он позвонил юристу и назначил на завтра встречу, чтобы уж и оформить сделку. И тогда эта покупка будет для Шурочки настоящим сюрпризом. Почти что свадебным подарком.
Он шел по улице широкой, свободной походкой. Решение, которое столько времени не давалось ему, оказалось простым, и он корил себя за то, что не принял его раньше. Но не сильно корил, а так, слегка, больше даже подшучивая и иронизируя сам над собой, нежели в самом деле проявляя беспокойство. Он представлял себе лицо Шурочки, ее удивление и радость, когда он сообщит ей о своем решении, придумывал раз за разом все новые и новые ее реплики, которые она могла бы, вернее нет, -- сможет! – сказать ему в ответ. И эти его фантазии рождали в его душе радость и легкость, и он даже напевал себе под нос какую-то милую песенку.
Он увидел на противоположной стороне улицы Макдоналдс и понял, что хочет есть. "Черт с ней, с диетой, -- подумал Спиркин, -- Не сегодня".
Он взял себе чизбургер и клубничный коктейль и решил все это съесть на улице, под зонтиками. Было тепло и солнечно, ветер с Фонтанки дул прохладный, но не резкий.
"Хороший сегодня день", -- улыбнулся сам себе Спиркин и посмотрел в окно ресторана. Там за столиком сидела семья -- мама, папа и двое детей, мальчик и девочка. Шурочка с мужем и детьми. Они ели сандвичи и улыбались, потому что мальчик рассказывал что-то очень веселое.
"А он симпатичный в общем-то парень", -- подумал Спиркин как-то совсем невыразительно, без эмоций. Симпатичный парень достал длинный картофельный ломтик из своей коробки и стал кормить Шурочку. А Шурочка слушала сына, ела картошку из рук мужа, запивая колой из его стакана. И столько безмятежности и спокойной радости было в ее лице, что Спиркин счел за лучшее просто встать и уйти, пока его и в самом деле не заметили.
Он шел по улице. Немолодой, уставший человек, у которого ничего не осталось, даже надежды. Впрочем, нет. У него оставались еще его стихи. Чистое творчество, без примеси страстей.

2008, октябрь-декабрь
Москва