6.Женщина номер два


– Костенька! – мама Веры, Валентина Дмитриевна, относится ко нам подозрительно хорошо. Иногда нам кажется, что она ведет себя как продавец порченой хурмы, который отвлекает покупателя улыбкой и любезностями. Вера, конечно, не хурма… Но то, с каким рвением ее пытаются выдать за меня замуж, меня настораживает.
– Костенька, заходи, голубок! – Валентина Дмитриевна выдает нам тапочки.
– Здравствуйте! – говорю я, вручаю ей бутылку вина.
Вера на кухне ставит тарелки на стол. Круглая белая тарелка – сцена для кулинарного сюрприза. Котлеты и гречка…
Я бы может и женился на Вере за эти прекрасные котлеты, но все мои недостатки, с которыми сегодня милостиво мирятся эти дамы, тут же станут объектами агрессивной неравной борьбы.
– Кетчуп? – у Веры очень красивые губы.
Я смотрю, когда она говорит, на ее губы, в меру пухлые, алые как у ребенка… Нам не важно, что говорит женщина, если у нее красивый рот. Иногда мы трогаю ее губы пальцами. Она спрашивает: «Что ты делаешь?», мы отвечаю: «Трогаю твои красивые губы. Что, тебе жалко?». Вера смущается. Вера вообще привлекательная, но вот губы у нее просто превосходные.
– Очень вкусные котлеты! – говорю я.
– Костенька… – Валентина Дмитриевна аккуратно начинает разговор, – Кость, мы тут вот чего подумала… Мы на дачу жить поеду… А вы живите, мы вам мешать не буду. А то, что ты в общаге, как неродной.
Какой-то очень умный мужик однажды, для того, чтобы дезориентировать баб, придумал понятие «женской хитрости»... И теперь женщины передают из поколения в поколение лженаучные утверждения о том, что если просьбу или желание облачить в ласковую необязательную тихую форму предположения или решения «во благо», то мужчина никогда в жизни не догадается, что сокрыто за этой подарочной упаковкой. Тот прекрасный выдумщик убедил женщин и в том, что этим оружием умеют пользоваться только они…
– Валентина Дмитриевна… – начинаю мы ласково, положив вилку, – разве мы похож на того, кто отправит маму моей любимой девушки на дачу одну? Разве мы похож на того, кто заставит любимую расстаться с ее мамой ради какого-то там удобства?
Я беру руку Валентины Дмитриевны и «искренне» глядя ей в глаза:
– Не волнуйтесь за меня! Все образуется. Нам нужно только немного встать на ноги…
Повисает пауза. Валентина Дмитриевна медленно осознает то, что она проиграла с разгромным счетом. Мы продолжаю есть котлеты.
В атаку выходит Вера…
– Ты, Кость, на ноги встаешь все пять лет как мы встречаемся… Нам кажется, что ты меня просто… не любишь…
Вот это удар поддых… Это – самый популярный и всегда действенный женский способ отправить мужчину в нокдаун. После этого утверждения ты вынужден реагировать. Но как? Сказать «Что ты?! Мы тебя люблю!», и тогда тут же она сядет тебе на колени и скажет: «Ну раз ты меня любишь, тогда сделай это для меня…». Если сказать: «Как ты можешь говорить такое?!» – она скажет: «Значит – не любишь» и отправится рыдать, если спросить: «А ты меня?» – она скажет: «Ага! Вопросом на вопрос! Значит – не любишь!» и тоже отправится рыдать… Мы был в тупике. Все варианты не сулили ничего хорошего.
Я и сам не знал, люблю ли мы ее. Мы любил ее губы и котлеты, любил с ней быть, но вот представить ее рядом на всю мою дурацкую жизнь, придумать наших общих детей… мы не мог.
– Вер, мы тебя люблю. – сказал я.
– Ну тогда сделай эту мелочь для меня – сказала она, садясь нам на колени.
Когда женщина просит о мелочи – это означает, что ей нужна твоя жизнь. Этакая мелочевка на карманные расходы.
– Поженимся, поженимся, – уныло говорю я.
Вера и ее мать веселеют и на неделю оставляют эти разговоры. 


7. Женщина номер три

Из города Кимры Тверской области нам звонит мама. Когда мы слышу ее голос в трубке, перед глазами встает наш самый мерзкий город на земле. Город смирившихся людей и неработающих светофоров. Город – разлагающийся труп, смердящий и уродливый. Город-смерть, город – торжество подлости молодого мэра в полосатом костюме над трусостью горожан. Между хлипких разрушенных домов застыли острые волны бурлящих асфальтовых рек, на берегу бабка продает молоко от больной коровы и носки: «Покупайте, целебная собачья шерсть». Люди ходят, пряча глаза, будто побитые, будто им стыдно за собственную трусость и смирение. А у мэра красивая жена – она владеет сетью тур-фирм – продает возможность сбежать из мужнего города в далекие страны, хотя бы на неделю. И чем подлее и беспардоннее мэрствует ее молодой муж, тем больше желающих слетать в другую жизнь через ее тур-фирму. Мы ненавижу Кимры. И оттуда, из самого эпицентра моей ненависти, звонит человек, которого мы должен любить больше всех на земле.
– Здравствуй, сына! Совсем забыл… – жалуется моя мама.
– Заработался, прости… – жалуюсь я.
– Ты бы хоть письма писал, говорить дорого… – просит мама.
– У тебя же компьютера нет, – напоминаю.
– А ты по почте. Бумажные… и по почте.
«Бумажные и по почте» – как же это легко: сесть за стол, взять шариковую ручку и написать: «Привет, мама! У меня все хорошо! Работа, девушка! Даже две девушки! А еще гастрит и Барсуков – но ведь это мелочи. И пусть Барсуков весит восемьдесят килограмм – но он все равно мелочь. Мы ему так и сказал. И вообще, мама, мы скоро напишу восемь полнометражных сценариев и продам их по сто тысяч каждый. Сейчас ничто не нужно так, как нужны сценарии. Даже нефть так не нужна, потому что и ее можно выдумать. Так вот, мама, мы напишу восемь полнометражных сценариев и продам их по сто тысяч каждый и куплю одну полнометражную квартиру – и будем жить. Да, да! Твой дурацкий сын – Кондурецкий. Це.» 
И потом, казалось бы, нет ничего проще: выйти в город и пойти по нему ногами до ларька «Союзпечать», и там купить конверт и марки, а потом положить мое письмо в конверт и наклеить на него марки с памятниками неизвестных городов и подписать: «в самый мерзкий город на земле Кимры моей маме от ее дурацкого Кондурецкого», и кинуть в железный ящик по имени «Почта» и все… Но нет ничего невозможней, чем все самое простое. Знание о том, что это так легко, заставляет нас откладывать простые дела на следующую жизнь. И мы говорю маме: «Конечно, конечно, обязательно напишу…» и не пишу. И с тех пор, как всегда, под рукой мобильный, и можно вызвать любой голос в любое время, и можно отменить и опоздать на любую встречу, и можно отказаться и согласиться, и попросить прощения без всяких усилий – не надо идти и звонить в дверь и краснеть, и придумывать, и грызть ногти… С этих пор мы стали жить в иллюзорной простоте человеческих отношений, оставив простые поступки, в которых так много сути. 


8. Женщина номер четыре


Самое подлое, самое тяжелое испытание – это мимолетная фантазия на тему жизни, которой уже нет. Эта провокация сознания порождает маньяков и самоубийц, невротиков и насильников – выбраковывает из рода человеческого тех, кто не смог смириться с необратимостью времени и торжеством чужой воли.
Поверить в то, что однажды было лучше, чем сегодня – легко, смириться с тем, что это «однажды» никогда не повторится – почти невозможно. И мы хватаем за руки, и мы кричим, и мы отказываемся отпускать – а настоящее время не любит, когда его не ценят.
Это страшное, невыносимое «а если бы мы тогда…», которое не меняет во времени настоящем ровным счетом ничего, но делает тебя беспомощным ребенком, брошенным в гигантском моле, где можно купить все, кроме ощущения тесной, жаркой родительской руки, которая ведет... Это – маленькое допущение, что все могло бы быть иначе, этот мимолетный взгляд в окно, за которым все так, как должно быть: ничем не примечательный день, спокойный, как спящий младенец, и безразличный, как предрассветное утро, вот я, вот она, вот пес и синее газовое пламя в конфорке, и будем пить чай, и алое на окне, и никто не ушел тогда и не умер, и не сказал неверных слов…Эта выпущенная из оков здравого смысла фантазия… она возвращается бумерангом, пластмассовой тарелкой для игры с псом – день настоящий приносит в зубах твою унылую жизнь и жадно дышит. И становится жутко, и больно, и невыносимо – и день жрет твой воздух и капает слюной на ладонь, и ничего не вернуть.
Моя память – как камера пыток. Я, мазохист, захожу в нее – и за каждый кадр счастья из прошлого мы плачу ударом стального кулака настоящего в сердце и под дых, и в сердце, и под дых. Мы закрываю глаза и тяжело дышу – жду, когда сердце выгнется, отойдет от удара и начнет гнать кровь в обычном режиме. Мы истязаю себя прошлым, а прошлое смотрит на меня – нацистская морда – и ждет, когда мы снова подставлю тело под удар. 
Я хочу вернутся в Киев. К женщине, которую любил как никого. Любил потому, что не думал над определением чувства, которое испытывал, оно вырабатывалось во нам естественно, как молоко в корове, и грело, и делало счастливым. Наши дни были простыми, без изысков. Просто дни, в которых запомнится скорее застрявшая бабочка в сетке от комаров, солнечные узоры на потолке или разговоры под окном про Арину Шарапову, которая «точно сделала себе подтяжку»… Наши действия и слова не останутся в памяти – как не считают вдохи и выдохи и не запоминают удары сердца. Мы становились одним целым, и смотрели, и чувствовали, и не думали ни о себе, ни друг о друге – было счастье. А счастье – это всегда характеристика прошлого, как и любовь – имя того, что пока живет – вовсе не нуждается в названиях. 
Я назову ее Счастьем, потому что мы выстрадал ей это имя, потому что она принадлежит Past Continious Tense, а не нам – мы имею право только дать ей имя.
Счастье жила на Крещатике в весенних каштанах в Киеве, который переживет и похоронит всех своих адских президентов и премьеров, и мэров, и Америку, и Меня. Мы подцепил свое Счастье в пивнухе. Мы сидели там с плохим режиссером Мамедовым и на спор цепляли женщин. Мы подцепил свое Счастье в пивнухе. А потом мы пили и, конечно же, травили с Мамедом анекдоты – и она смотрела на меня послушно и доверчиво, по-бабьи, и поправляла темные волосы. И было так, как должно быть, но нам не хватило ума или еще чего-то, чтобы это не отпускать.
А потом мы жил у нее неделю, и мы гуляли и просыпались вместе так, будто никогда не расставались. Мы относился к ней как к своей, как к части себя, и совершенно не думал о том, что это можно потерять. Нам казалось что мы плывем в лодке – маленькой, но надежной, и даже если мы выхожу из каюты встречаться с Мамедовым и отпускаю на время ее руку, она никуда не девается – она рядом, ведь мы на лодке… Мамедов снимал сериал о любви и милиционерах, мы по его свистку переделывал уж совсем дурно написанные сцены и проводил время с Счастьем. Она делала вкусные котлеты из трех сортов мяса и ни о чем никогда не спрашивала и ничего не просила, даже «скажи нам приятное» мы не слышал от нее ни разу. А потом Мамедов снял свой сериал про любовь и милиционеров, и мы уехали. Мы сказал ей, прощаясь: «Мы сняли сериал про любовь и милиционеров и теперь нам надо в Москву – там Мамедов будет снимать сериал про интернет и подростков. У подростков интернет – модная тема, им уже не интересно про любовь и милиционеров. Но мы ненадолго».
Она совсем ничего не сказала, завернула в фольгу котлеты и собрала мои вещи. Счастье не бывает навязчивым.
А потом Москва. Дни – как мимолетные пейзажи за окном электрички. Мы уехал во времени от нее так быстро и так далеко, что звонить стало глупо… Сначала мы перекладывал звонок Счастью на день, потом на неделю, потом мы решил, что надо звонить в прощеное воскресенье и говорить: «Прости, любимая, у меня был трудный период жизни, прости, мы очень скучаю» или в новый год: «С новым годом, родная! Мы будем счастливы теперь и навсегда!». И так прошло много прощеных воскресений и лет, которые мы не могу себе простить. 
А когда наша компания решила снова снимать в Киеве про любовь и милиционеров, мы уже не нашел ее. Мое Счастье съехало с Крещатика в неизвестном направлении. Оказалось, что мы не знал ее фамилии, да и где она работала никогда не интересовался. И тогда, в Киеве на лестничной клетке в доме, где она жила, мы понял, что мы не на лодке, и в каюте давно вода, и мы вишу в спасжилете в космическом океане и дую в свой сраный свисток – а в нем вода – и никто не слышит. Поздно свистеть, поздно звонить – все кончено. И начался бесконечный отсчет моих пустых дней с «а если бы мы тогда…» и ударами под дых и в сердце. И оказалось, что жизнь продолжается там, откуда мы однажды ушли, и Счастье не прощает невнимательности…


9. Барсуков


Я живу в общежитии ВГИКА уже давно. Когда-то, лет десять назад мы закончил во ВГИКе сценарный факультет, мать развелась с отцом и уехала к себе на Родину в мерзкий городок Кимры, да еще и начала тащить в квартиру сильно вонючих кошек. Мы решил, что мои соседи по комнате смердят куда меньше.
С руководством общаги у меня наладились почти родственные отношения – там работала моя хрензнаетсколькиюродная тетушка, и по сему мы окопался временно в этом муравейнике… Как известно, нет ничего более постоянного, чем все временное, и почти десять лет за мной закреплено здесь койко-место.
Со мной в комнате живет некто Барсуков. Крепкий рязанский парень – элита лимиты, злой жадный пробивной киборг, который ест бутерброды в одну харю и учится на режиссера. С Барсуковым нам не очень повезло, но тот факт, что нам совершенно не о чем говорить, как-то снимает проблему.
– Что такое «Нивелировать»? – Барсуков часто спрашивает меня значение слов.
– Ну… Делать неважным… по-моему… – отвечаю мы Барсукову, читающему свои конспекты.
– А, точно! – говорит Барсуков. Он всегда так говорит. Будто его душа по Аристотелю вспоминает то, что знала до рождения.
– Барсуков… А что такое «флуктуация»? – спрашиваю я.
– А зачем тебе? – спрашивает Барсуков с прищуром.
– Да… Слово вертится в голове… Не могу вспомнить.
– Ну и забудь его. Не нужно помнить ненужные слова. – Барсуков продолжает читать.
И Борсуков действительно не помнит ненужного. Он не общается с ненужными людьми и не делает ненужных движений. Мы не сомневаюсь в том, что Барсуков выбьется в люди – он как жук-короед – грызет, грызет маленькими кусочками… и вот дерево – бесконечная зеленая вселенная – побеждена его жадностью и упорством. 
Барсуков часто смотрит фильмы, высчитывает по секундам кадры, списывает чужие сценарии. Как-то мы предложил Барсукову написать сценарий по моей жизни. Но он ответил, что это «арт-хаус», а «арт-хаусом» занимаются бедные лузеры. Мы – бедный лузер.
Когда мы совсем не могу мириться с Барсуковым – мы ухожу от него в интернет.