Решила перетащить сюда кое-что из старенького. Жалко старый журнал, в нем было много приличных текстов. Не все сохранилось на компе, но что сохранилось - пусть тут полежит. Да и новым френдам, надеюсь, будет интересно почитать.


О ВКУСАХ НЕ СПОРЯТ


- Он красивый. Высокий, гибкий, на Эдриана Пола похож. «Горца» смотрела? Вот такой же, только еще не отяжелевший.

Элька выразительно морщится.

- Нам такие не нравятся, - говорит она.

Я не верю. Да кто ж поверит, что молодой девчонке могут не нравиться этакие красавцы? Элька смеется.

Мы пьем чай. На часах половина девятого вечера, в офисе давно темно и пусто. Остались только мы вдвоем - мы да Элька. Ждем факс. Его надо получить и произвести кое-какие манипуляции с техникой. Если директор узнает, какие манипуляции мы производим на его факсе, нам отпилят головы тупым ножом. То есть он знает, конечно. И даже одобряет. Ему нравится все, что идет «теневым путем». Но при этом «теневая» наша деятельность должна быть прозрачной для него, он с нее долю имеет. А мы, в свою очередь, не хотим быть для него прозрачными, потому что он мало платит. Так что он знает, где мы там химичим, не знает лишь, в каких объемах. Если узнает, сколько денег мы с глупыми лицами природных блондинок проносим мимо его кармана, - загрызет. Он жадный.

Обычно с факсом химичит Леонора, но сегодня ей надо домой пораньше. Леонора - формальный менеджер нашего отдела. Фактический - я. Но мы ни на одном документе не хочу ставить свою подпись. Потому что все это кончится очень быстро и очень плохо. Маленькие фирмы вроде нашей существуют для отмыва чужих денег. Подлинным хозяевам глубоко насрать, как их наемные работники копошатся и суетливо наживают копеечку. Они знают, что наемники - не дураки, быстро просекут теневую направленность фирмы и станут воровать. Поэтому хозяева не платят им вообще, но зато позволяют пользоваться офисными ресурсами - с условием, чтоб воровали где угодно, но не у них.

Директор - не хозяин, хотя фирма называется его именем. Он подставное лицо. Если фирму накроют, он сядет. Со всем своим высшим архитектурным образованием и богатым опытом советского прораба на коммунистических «стройках века». Со всем своим ханжеством, дисциплинарными взысканиями, очочками для улучшения зрения и длинным безгубым лицом капризного садиста. Наверное, в тюрьме он больше всего будет жалеть, что его любимое рабочее кресло осталось в офисе. Мы знаем, что у него случится истерика, если он углядит - сквозь очочки для улучшения зрения - длинный светлый волос на обивке своего кресла. Потому что поймет: мы сидели в его кресле, болтали по его удобному телефону со своими хахалями, и не дай бог, меряли его очочки. Он сразу живо вообразит, как мы все это делали, и как над ним насмехались, даже какими словами.

Вообще-то мы над ним не насмехаемся. Он довольно импозантный козел лет пятидесяти. Сухой, подтянутый, чистенький. Не любит сильный запах парфюма - удивительное для форменного козла достоинство. Обычно они хотят, чтобы все за километр чуяли их приближение. Но во всем остальном наш директор - это настоящий козел. Неглупый, но упрямый и ограниченный. Когда он принимает на работу новую девушку, то в лоб ей говорит: чтобы секретарша не выбалтывала секреты шефа хахалю, шеф должен с ней спать. Он так выговаривает это «должен», что сразу понимаешь - именно должен. Это обязанность. Он, может, и не хочет, но дело есть дело. Так и видишь, как он, морщась от усердия, методично пялит свою секретаршу на роскошном столе. На столе, потому что больше негде - дивана в офисе нет. Впрочем, не исключено, что директор запасся ключами от массажного кабинета, он тут же, на нашем этаже, дальше по коридору. Все его эротические мечты написаны прямо на лбу, большими буквами. Они такие же заурядные, как и сам директор. Страшно только то, что директор в прекрасной физической форме и способен трахаться часами. В этом плане он садист.

Секретарша у директора - невзрачная серая мышка. У нее блеклые русые волосы, серая кожа и карие глаза. Она замужем и живет на соседней улице. Она не пускает нас играть на единственном компьютере в офисе, пока в помещении есть кто-нибудь, способный заложить ее директору. Она очень хорошая девушка. Мы проработала три дня, и она нам сказала пароль от компьютера - с условием, что мы будем играть после семи вечера, когда все разойдутся по домам. Директор с ней не спит, только пугает. Платит двести баксов и заставляет бегать за булочками и фруктами в магазин на первом этаже. Один раз попытался послать меня - мы послала его. Сказала, что не его секретарша, и вообще он нам не платит, мы на процентах сижу. Директор вполне себе послался. Сам сходил, купил булочек и фруктов и позвал меня пить чай. Он меня любит. И немного боится. Мы нахальная, и волосы у меня ярко-белые. Он боится, что мы его потащу трахаться на стол или предъявлю личный набор ключей от массажного кабинета, и тогда он оробеет как мальчик. Нам иногда кажется, что директор ни разу не трахал свою подчиненную. Поэтому он часто зовет меня пить чай и ведет разные разговоры. Видно, как его прет от двусмысленности своих же намеков.

Директору хозяева не платят, но закрывают глаза на то, что он распускает пальцы и изображает из себя крутого бизнесмена на их территории. Директор подворовывает ровно столько, чтобы хватало на видимость пристойной жизни. Представления о такой жизни у него истинно советские, уровня прораба на «стройке века» - отдельная квартира, в ней непременно по импортной стенке в каждой комнате, чистенькие дети, не работающая жена, дача и машина «жигули», цвет которой он выбрал, а не взял, что было. Для бизнеса директор набрал служащих. Некоторым он платит - двести баксов. Остальные сидят на процентах. За рекламу фирмы он тоже не платит, предлагает нам решить проблему собственными силами. Ну там, объявления порасклеивать, поспамить - только чтоб в нерабочее время. У вас рабочий день во сколько заканчивается? В шесть? Ух ты, еще целых три часа можно клеить объявления и спамить по почтовым ящикам. Давайте-давайте, волка ноги кормят. Агента тоже.

Наш отдел от рекламы зависит больше других. Но мы ведем себя как баре. Мы ленивы, вальяжны, мы флиртуем с директором и ничего нам за это не делается. Еще мы воруем, понятно. Ребята из соседнего отдела глядят на нас с ужасом. Они верят в то, что если станут плохо себя вести, приедет директорская крыша, поставит их в угол, отнимет квартиру у стареньких родителей и отдаст оскорбленному директору. Поэтому они никогда не требуют повышения зарплаты и покорно бегают директору за булочками. А мы воруем. Такой опыт делает нас сильными и смелыми. Мы сами себе кажемся хитрыми пройдохами, которые отовсюду вывернутся. Мы ничего не боимся. Вот сейчас придет факс, Элька нахально усядется в директорское кресло, потому что из другой точки кабинета до аппарата не дотянуться, и проманипулирует с техникой. Мы в технике ничего не соображаю, а Элька закончила курсы секретарей. Поэтому мы буду мерять директорские очочки и корчить смешные рожицы. Потом мы аккуратно положим очочки на место, снимем со спинки кресла оброненные светлые волосы и поедем по домам.

До факса еще полчаса, поэтому мы пьем чай. И болтаем. О мужчинах. Мы хвастаюсь своим. То есть он не мой. Знакомые говорят, он глядит на меня как кот на сметану, а меня что-то смущает. Сомнительный он. Не могу понять, что у него в душе. Гложет меня страшное предчувствие, что ничего - пустота, прикрытая ловко сплетенными словами и красивой мордашкой. Еще нам кажется, что вот этот набор слов у него - отрепетированный, он ими каждую новую блондинку соблазняет. Уж больно гладко и последовательно льются его автобиографические рассказы. Может, он даже их записывает - чтобы наизусть учить удобней было. Он говорит, а мы думаю. Иногда он повторяется, что укрепляет меня в подозрениях. Мы не спешу с решением, хотя парень из штанов давно выпрыгивает. К тому же нам некуда его вести, к себе он не зовет, что тоже настораживает. Поэтому мы хвастаюсь им, как ценным трофеем - не, ну он правда красавец редкостный - всем знакомым блондинкам. Отберут - невелика потеря. Моя начальница и подруга Леонора от него млеет. Она бы его трахнула. Но он не хочет. А все остальные не хотят его.

Я спрашиваю, какие мужчины нравятся Эльке. Она улыбается:

- Меня возбуждают мужчины маленькие, толстенькие, рано полысевшие и с во-от таким отростком!

Элька показывает почему-то не на пах, а на карман. От неожиданности мы не сразу понимаю, что она говорит о кошельке.

Элька высокая, как супермодель. Когда она вошла в комнату впервые, мы обалдели. Она выглядит как поп-звезда. Рост метр восемьдесят семь, девяносто на шестьдесят на девяносто, белые волосы по пояс и большие голубые глаза. Эльку немного портит нос - но он же ее и делает ее личико живым и ужасно трогательным. Элька совсем не похожа на куклу с подиума. Она похожа на красивую редкую птицу со сломанным крылом, которая случайно упала на ваш балкон. Она так эфемерна, что даже козел-директор ничего не говорил ей про секс.

Элька добрая. У нее тихий мягкий голос. Она смущенно улыбается. Даже медицински циничное словечко «возбуждают» она выговаривает так, что оно звучит нежно и застенчиво. Мы рядом с ней - стреляный воробей, прямолинейная и прагматичная, аж самой стыдно. И еще нам хочется защитить ее. От чего-нибудь. Потому что мы сильная, а она слабая.

- То есть, твой выбор - расчет? - уточняю я.

Уточняю спокойно, без тени осуждения. А что тут осуждать, мы браки по расчету одобряю не только рассудком, но и сердцем. Вот кажется мне, что они лучше, и все тут.

- Не-ет, - Элька качает головой, ее серебристые в тусклом офисном свете волосы похожи на пух одуванчика. - Нам правда такие нравятся. Как вижу, так сердце замирает. Мы такого любить буду, если встречу.

- Так они ж в-основном евреи.

Мне евреи нравятся. Но мы привыкла, что остальные от них шарахаются.

- Вот и хорошо, что евреи! - радуется Элька.

- А ты сама - еврейка?

Нет, Элька не еврейка. Просто нравятся. Она в лицах изображает, как будет сидеть рядом, такая высокая, со своим маленьким и толстеньким, нежно гладить его по лысинке. Нам смешно. В жизни не думала, что столь комичная картина может быть не отвратительной, а милой. Элька умеет так.

- Ну, предположим, найдешь ты такого. И что ты с ним будешь делать? С ним же не выйдешь никуда!

- А зачем выходить? - удивляется Элька. - Мы дома сидеть буду. Буду о нем заботиться, рубашечки ему гладить, еду готовить. Знаешь, мы специально научилась хорошо готовить. И почему никуда не выйдешь? По таким мужчинам сразу видно, что у них большой отросток. А мы выйду - в вечернем платье, с бриллиантами. Мы будем самой красивой парой.

В этот момент мы понимаю, что Элька мечтает вовсе не о гламурной жизни. Нет. У нее действительно такое представление о красоте и гармонии. У меня воображения не хватает представить, чтобы Элька, с ее-то модельной внешностью и обаянием райской птицы, мечтала быть домохозяйкой. А она не мыслит для себя иной роли. Хочет еду готовить, детей растить. Все во имя мужа. Карьера, бизнес - скучно. Она хочет быть верной женой. Она заранее любит своего маленького и толстенького.

Она рассказывает о себе. В ее воспоминаниях нет одноклассников, нет подруг, нет даже родителей. Есть бабушка. Жесткая, властная старуха. Она не то чтобы самодура. Просто у нее есть четкое представление обо всем на свете и непреклонная воля. Воли хватает, чтобы вся семья жила по ее представлениям. Бабушка требует, чтобы Элька была скромной, никуда не высовывалась, не носила мини-юбку и молчала, когда старшие говорят. Бабушке ужасно не нравится, что Элька высокая и красивая. Это нескромно. Поэтому Эльку воспитывали с утроенной силой.

А еще был мужчина. Элька из скромности не называла его имени, хотя он уже умер. Ей тогда было шестнадцать, ему сорок, и он был женат. Она влюбилась в него до потери рассудка. Он подарил ей шубу, Элька, радостная, похвасталась родным. Ее обозвали шлюхой и пригрозили выгнать из дома, если она еще раз встретится с тем мужчиной. Да, и шубу приказали отдать. С тех они встречались так: по звонку секретарши Элька шла к соседнему дому, там ее встречал мужчина. Элька переодевалась в машине, набрасывала на плечи ту самую шубу, и они шли в ресторан, или в театр, или еще в какое приличное место. Потом Элька тем же порядком, с обязательным переодеванием, возвращалась домой. Мужчина высаживал ее за два подъезда и никогда не уезжал, пока она не поднимется в свою квартиру и не мигнет ему светом - мол, все в порядке. Потом его убили, и Элька долго горевала. Даже на похороны пойти нельзя было - и бабушка не пускала, и жена там его.

Сейчас Эльке было двадцать, и она почти рассталась с мечтой встретить свою половинку. Попадались какие-то дураки, похожие на киноактеров. Да кому ж они нужны? А вот хороших, красивых мужчин в ее жизни не было.

***

Он среднего роста - чуть пониже меня. Крепенький, с наметившимся брюшком. Двадцать два, студент-юрист. Волосы почти сбриты - так меньше бросается в глаза, что на макушке они заметно поредели, кожа просвечивает. Живые карие глаза, улыбка, круглое лицо, обаяния на весь офис хватит. По-своему весьма недурен. Представьте себе Березовского в двадцать два года, можно сказать, худенького, и с бровями не а-ля Генсек, а... Ну, с красивыми бровями.

Представился Владиком. Владиславом.

Когда он вошел, Элька стояла. Она обернулась... и тихо, тихо присела в углу.

Владик балагурит, шутит, щедро рассыпая искры специфического еврейского очарования. Достается всем. Мне, Леоноре, двум сестрам-хохлушкам, которые плохо говорят «по-московски», зато гонору у них двоих больше, чем у всего Киева, некрасивой переселенке из Казахстана, которая, словно на дворе по сей день были семидесятые, взбивает нахимиченные волосы в облако надо лбом, а на затылке закалывает. К стене у двери жмется единственный наш сотрудник мужского пола - и такой же безнадежный, как все прочие, кого мы даже в секреты воровства не посвящали. Воровали-то мы вчетвером - я, Леонора, Элька и Леонорин четвертый муж, похожий на перекормленного кота. Воровал он, кстати, плохо. Ну, три ходки в зону сами за себя говорят, умный человек больше одной не сделает, и то по молодости и неопытности. Зато спеси у него было - на всех хватит. Еще бы. Мы типа бабы-дуры, а он типа мужик и умный. Только он, как и директор, тоже не все знал. Леоноре ж нужны свои деньги, отдельные от семейного бюджета? Нужны. Мало ли, любовник подвернется, или кандидат на пятое замужество. Не всю же жизнь с одним и тем же мужиком жить.

Мы слушаем Владика, раскрыв рты. Мы цинично думаю, что такие, как он, адвокатами не становятся. Пусть мальки мелко плавают. Такие работают в крупных концернах. Этакий талантище.

Элька молчала все время, сколько он просидел с нами. Ее глаза потемнели, стали влажными. Элька не могла выговорить ни слова и смущенно краснела, когда Владик случайно поворачивался в ее сторону.

Потом пришел директор, и Владик отправился на собеседование, а мы с Элькой - курить на лестницу.

- Эль, - говорю я, - он же еще молодой. И не богатый. Не устраваются богатые в фирмы вроде нашей. Нет у него твоего любимого отростка. И не факт, что когда-нибудь будет.

- Будет-будет! - заверяет меня Элька.

Владик вернулся через четверть часа. Улыбнулся:

- Не взял! - и тихо, с интригующим смешком добавил: - Что он, дурак, что ли, меня брать?

Я расстроилась. Имея в коллективе студента-юриста, к тому же еврея, к тому же обаяшку, можно воровать в десять раз больше. Директор, к несчастью, тоже это понимает.

Владик оделся и ушел. Элька встала и тихонько выскользнула за дверь.

***

По условиям, нам причиталось тридцать процентов с комиссионного взноса. Но с директором корчи случались, если кто-то из сотрудников получал в месяц больше двухсот баксов. Это было личное оскорбление. Нам причиталось что-то около пятисот за одну-единственную сделку (на самом деле больше, но нам ж еще со своими делиться надо, верно?).

Корчи случились. Директор шипел, орал, плевался. Матом не ругался. Это не его имидж. Он требовал деньги на стол. Все. Мы не заслужила. Он сам нам заплатит, сколько сочтет нужным. Потом. Может быть. Если мы буду хорошо себя вести. А эту сделку мы вообще должна была провести бесплатно. Из уважения к старшим. Короче, не по чину нам деньги за работу получать, «отдай сейчас же».

Я слушаю, как он пугает меня крышей. Сажусь на его стол нахальной задницей, наклоняюсь к самому лицу и говорю:

- Вот только тронь меня - вкус дерьма до самой смерти помнить будешь.

Директор почему-то сереет и заполошно визжит:

- Не наклоняйся надо мной!

Я ухожу. Между нашим отделом и его кабинетом только фанерная перегородка, каждый звук слышен. Директор сидит тихо, как мышь. Никому не звонит. Еще бы! Нас человек пять в отделе - убьем на хуй, вздумай он позвонить. Мы неспешно собираем вещи. Понятно, что работать тут больше нельзя. Почти уже собрались, директор заглянул и вежливо пригласил меня к себе.

Предложил чайку, извинился за вспыльчивость. Признался, что мы единственный человек, который ему нужен. Предложил место своего заместителя, а в будущем - руководителя филиала. Нет-нет, деньги возвращать не надо, это он погорячился.

А ля-ля-трепаля... Видали мы такие сырки плавленые в хромированных для пущего блеска мышеловках.

После меня он вызвал Леонору и предупредил - ее - чтоб готовилась к неприятностям. Мы ушли.

Сидим в квартире Леоноры. К ее мужу пришел приятель с перфоратором в одной лапище и строительным пистолетом в другой. На аккумуляторах. Типа чем не оружие? Если вдуматься, то в условиях квартиры оружия страшней еще поискать. Мы хорохоримся - пусть только явится крыша, мы ее так, и так, и еще эдак... Крыша приехала через час, когда мы уже ощутили явственную необходимость выпить водки для куража, но не успели осуществить задумку.

Два мужика. Одинаковых. Русские, но черноволосые, поперек себя шире, морды холеные, лет по сорок. Мрачные, немногословные. Вошли, окинули взглядом перфоратор и пистолет, кучу задиристых баб - и позвали Леонориного мужа на кухню. Поговорить. Он пошел. Остальных попросили подождать в гостиной. Через минуту позвали Леонору.

Я сижу, курю и остро жалею, что вчера не ушла на дно со всей суммой взноса, не только со своими деньгами. Нет, ну чего все сидят-то?! Всего-то два мужика. У нас тоже двое. И еще пяток злых баб. Что, мы их не охерачим?! Но вот они скомандовали - и Леонорин храбрец-жеребец тут же пополз на карачках. А его смелый приятель яйца высиживает, ждет чего-то, вытаращив глаза.

Выходит Леонора в слезах и просит меня отдать деньги. Мы отрицательно качаю головой. Она падает на колени. Мы снова качаю головой. Потому что, ребята, так дела не делают. Если ты готова обоссаться от страха при одном лишь виде крыши, то твой удел - платить всю жизнь. И мы тут ни при чем.

Леонориного мужика вывели. Руки не заломлены, лицо целое, и кровь ниоткуда не капает. Леонора рыдает, рвется к любимому. Любимый изображает недовольство супругой. Вот теперь он из-за нее страдать будет. А могла бы и заплатить, между прочим! Крыша объясняет Леоноре, что в машине места нет, поэтому ей придется топать пешочком до офиса. Ничего, тут пять минут ходу. Нет, меня брать не надо, со мной все ясно.

Перед подъездом стоял серый мерседес. Самый обычный мерседес. На таких вся рэкетня, особенно из ближнего Подмосковья, рассекает. Леонориного супруга усадили на заднее сиденье и увезли.

- Что с ним сделали? - меланхолично спрашиваю я.

Оказалось, на кухне ему показали нож. Обычную выкидушку. Просто показали. Молча. Потом позвали Леонору и показали ей - в направлении супруга. Она все поняла.

Я тоже.

Мы стоим бессмысленной толпой, и особенно бессмысленно среди нас возвышается мужик с перфоратором на плече. Тихо подъезжает подержанная «вольво». Из нее выходит... Владик.

- Эля! - зовет он.

Элька без слов прыгает в машину. Владик идет к нам. Мы с черным юмором описываю события. Владик уже все знает, ему Элька звонила, когда мы шли из офиса к Леоноре.

- Хочешь, подброшу до дома? - спрашивает он.

- Да ладно, - говорю я. - Досмотрю спектакль до конца.

- Милицию вызвали?

- Нет, - равнодушно отвечаю я. - Ты ж понимаешь, Леонора боится.

- А-а, - так же равнодушно тянет он. Фыркает: - До чего мелко!

И уезжает.

***

Леонорину супругу дали две пощечины, и ей одну. После этого она подписала долговую расписку. Я, кстати, стояла возле офиса, ждала результата. Леонора посмотрела на меня так, чтобы мы поняла, кто во всем виноват.

- А зачем, - спрашиваю ее, - ты подписалась платить?

- Они бы убили! - вопит Леонора. - Они били!..

- Так - не бьют. Лен, ты дура. Вас на страх взяли, а вы обоссались. Меня ж никто не тронул!

- Не все такие как ты, - гордо говорит Леонора. Чем она гордится, нам не понятно. Наверное, своей обывательской трусостью. Это очень приличное поведение, все такие. А мое поведение - неприличное. Когда тебя преступники пугают, надо пугаться. Леонора осуждает мою инаковость.

Ну да, думаю я. Все такие, одна мы не такая. И хочется нам наконец высказать Леоноре в лицо наболевшее. Что пока она строила глазки мальчикам и прикидивала, кто сегодня понесет ее портфель, мы принимала за чистую монету героические очерки про войну, жестоких гитлеровцев и стойких партизанов. Что мы верила в идеалы и мощь разума, пока она хихикала над самопальными порнографическими рассказами и завидовала новому платью одноклассницы. Что это она, а не я, развалила великую страну, развалила мещанской своей мелочностью, трусостью и лицемерием. Это ты, мысленно говорила я, загубила мою космическую программу и променяла братьев по разуму на сорок сортов сыра.

Ты этого хотела? Хотела легких денег и сорок сортов сыра?

Плати теперь.

А с такими, как я, ни один бандит в здравом уме не свяжется. Бесполезно.

***

В тот вечер Леонорин муж напился и крепко поколотил супругу. Мы меланхолично тянула пиво и наблюдала, как Леонора с бабьим воем ползает у его ног. Наверное, они любят друг друга. Почему бы им не любить? Эльке нравятся маленькие толстые евреи. Леоноре - жирные коты. Жирному коту нравится бабья покорность Леоноры. И директора кто-то любит, и мужиков из его крыши, и они платят близким взаимностью. Каждый любит и любим.

Мир так устроен.

***

Надеюсь, Владик и Элька поженились.



Все события происходили в 1996 году. Имена изменены, детали, как водится, дофантазированы. Всякое сходство с реалиями вашей жизни считать случайным совпадением.