…Их было трое. Три Ан-2 стояли чёр-ти где. Лёха оказался рядом с аэродромом, зашёл в пельменную и спросил: «А почём один самолёт?» - «180 тысяч…», - сказали Лёхе и добавили: «Мальчик, выйди из пельменной. Иди откуда пришёл…» Лёха накануне сильно пил, поэтому он не знал, откуда он пришёл. Так что идти ему было некуда. Лёха достал телефон и набрал Андреича: «Тут три самолёта валяются по руп восемьдесят…» Они поговорили, а потом Лёха ещё раз зашёл в пельменную и отсчитал три раза по сто восемьдесят. Денег оставалось на сигареты и чтоб выпить. «Заверните самолёты, - попросил Лёха, открывая бутылку, - а то Андреич уже выехал…»


Андреич приехал еще с двумя такими же сумасшедшими, как и он сам. «Хорошая у тебя шапка, - сказал ему Лёха. – И куртка хорошая… Гуччи?» - «Сам ты, блин, Гуччи, - обиделся Андреич, - это куртка человека, который первым в Союзе поднял в небо реактивную машину». Так Лёха понял, что у пилотов очень странные представления о моде и тут же решил тоже завести себе что-нибудь сильно ободранное, чтоб не отставать от людей.


Лётчики пошушукались и решили лететь втроём. Крылом к крылу. Так потом и полетели, только когда Лёха спросил, а не сильно ли они жмутся друг ко другу, Андреич ответил, что не сильно. «А на фига это вообще надо?» - «А чтоб на локаторах у них только одна точка была, - объяснил Андреич, - эшелон-то мы выдурили всего на одну машину, а нас целых трое…» - «Целых… - повторил про себя Лёха – Это пока целых! А если упадём, то скоко нас тогда на локаторах получится?..»


«Главное, - сказал Андреич, - следи за обшивкой. Она гнилая, на потоке крыло начнёт раздеваться…» Лёха потом рассказывал, что ткань, которой обклеено крыло, и впрямь начала слезать лоскутами. «Если до той палки дойдёт – скажи мне: будем садиться, а то ляпнемся». «Интересно, - подумал Лёха, - в те два мы уже не перейду: тут не электричка». И стал внимательно смотреть за крылом. А когда долетели – первым делом поменял всю обшивку. Вон она теперь как блестит!


На аэродроме назначения базировалась малая авиация. Ну, это слова такие специальные. А на самом деле – стояли враги, которые мешали Лёхе жить. Его дача - в ста метрах от поля и вот эти, на своих малых таратайках, обожали пикировать на Лёхин бассейн. В отражение они своё, что ли, там любовались?... На девятое мая Лёха с друзьями закупился взрослой пиротехникой: у гвардейского миномёта такой трубы нету, какие врыл Леха вокруг бассейна. И вот этот вот гад взял и спикировал. Именно на бассейн. Именно в светлый праздник 9-е мая. «За Родину!» - ругнулся Лёха и поджёг то, что торчало из труб. Даже тогда, когда юный Лёха сжёг по молодости в Москве один рынок – и то такого фейерверка не было. А Андреич попросил: «Ты больше по ним не стреляй: попадёшь в крыло – будет предпосылка к лётному происшествию». «Если мы попаду ему в крыло, - внятно ответил Лёха, - мы себе на фюзеляже звездочку нарисую…»



…Мы со своим диваном приволоклись на лётное поле к рассвету. «Выбирайте между белым и жёлтым, - сказал Лёха. – У зелёного двигатель на переборке, его только трактором таскать».



Белый нам понравился. Красивый. Белый, опять же…



В общем, жёлтый был тоже хороший. Очень красивый! Да тому же, еще и жёлтый…



Белый отливал молоком. Солнце било в круглые окошечки…



Жёлтый, гордый и застенчивый стоял чуть поодаль. «Не морочьте голову! – сказал Андреич. – Какой заведётся, тот и снимем!» И полез в кабину. «А может, зелёный снять» - подумали мы.


Ничего мы в самолётах не понимаю. И в кабинах тоже. Вон там внизу - педали. Они крепятся на шарнире: если одна от тебя, то другая, наоборот – на тебя. И вот зачем это, интересно, надо?  Это чтоб уцепиться за рога и учиться, сидя, твист танцевать? Тем более со всей этой цветомузыкой, которая перед глазами. Вот не дай нам бог оказаться в небе, когда оно всё замигает…


Двигатель тут, как мы читал, стоит от истребителя И-16. Это был лучший самолёт на миланской выставке 1935 года. Говорят, мог выполнить боевой разворот вокруг столба. Чтоб убрать шасси, надо было 43 раза прокрутить какую-то ручку. Чтоб выпустить – 43 раза обратно. При этом он успевал злорадно срываться в штопор. В Испании его уже сбивали первые «Мессершмитты-190». Войну на границе встретили именно на нём. К 45-му году И-16 остались только на Дальнем Востоке.


У страны всегда была с самолётами одна и та же проблема – движки. Одни и те же моторы  ставились на разные типы машин. На истребитель – один, на бомбардировщик – два или сколько влезет. Война кончилась, а моторы остались. Вот так и появился этот движок на АН-2. Летом 2008 года мы его заводили, вручную проворачивая винт. Всё, как положено! – прям как в Милане в 35-ом…




А пока он заводился, фотограф, его ассистент и администратор устанавливали свою аппаратуру. Лётчики – люди интересные. Крикнуть какую-нибудь никому непонятную фигню, вроде «закрылки на 28, мы сказал! шо у нас интерцепторы?» и заложить какой-нибудь дурной вираж – это они мигом. А фотоаппарата боятся («вон там сколько кнопок!»). Да вы б лучше на кабину свою посмотрели…



Тем временем самолёт завёлся, сам себе сделал «закрылки на 28» и окутался дымом. Страшно – не то слово. Мы чуть было полсостава без голов не оставили, пока диван тащили.



Так вот ходили кругами, соображая, как будем снимать, а потом барышня-модель взяла да и двинулась помаленьку на винт. Его ж не видно, а она в роль вошла! В общем, еле успели за подол схватить. Посадили их с Андреичем на диван, в цветы, от греха подальше.



Так они там и сидели. Андреич ей про самолёты рассказывал, какие они хорошие, а она про свою отрубленную голову думала. Она даже на этой фотографии какая-то немного погибшая сидит…


А Лёха принёс чемодан. «Самсонит?» - деловито спросил Андреич. «Сам ты самсонит! – возмутился Лёха. – Смотри, какой он старый. Ты ж это любишь. Вон у тебя куртка какая старая!» - «В моей куртке, - назидательно сказал Андреич, - ходил человек, который первым взлетел на реактивной машине. А твой чемодан - это барахло какое-то…». Лёха обиделся. «Это чемодан Чкалова, - сказал он тихо. – Валерий Палыч с этим чемоданом под мостом пролетел…»


Кадр мы сняли. Вместе с реактивной курткой. С чемоданом Чкалова. С выжившей барышней. И только после этого Андреич понял, что мы никуда не полетим. И что с парашютом не прыгнем. И что десантников он из своего лайнера на наш диван кидать не будет. «А зачем это надо?» - расстроился он. «А, действительно, зачем?» - подумали мы. Да, наверное, затем, что Андреич – хороший мужик. Из тех, кто умеет летать на ободранных крыльях, превращать три точки на локаторе в одну, кому его истрёпанная  куртка дорога причастностью к истории русского неба. В России пока еще много таких аэродромов. И, слава богу, пока еще можно найти таких андреичей. Не хочется, чтобы это время проходило. Так что, любите, девушки, простых романтиков! Пока есть возможность…


Мы долго собирали вещи. На аэродроме уже начиналась жизнь, заводились моторы, расползались по полю маленькие аппараты, в ангарах парашютисты начинали налистывать купола. Мы разбудили Лёху, уснувшего на диване во время сборов, и он, проводив взглядом заход мелкого рыжего самолётика на свой бассейн, со словами «пойду-ка мы его, гада, всё-таки собью», ушел на дачу перезаряжать свои китайские зенитки…