В деревне Бог живет не по углам,
как думают насмешники, а всюду.
Он освящает кровлю и посуду
и честно двери делит пополам.


О русском Севере хорошо думать у тёплого моря. Можно щуриться на солнце и, разливая приятелям остатки текилы, бормотать: «Жара проклятая… Сейчас бы в деревню, у нас там снега от края до края, банька на взгорке, из каждой избы дымок…» «Самогон варят дымок?» - деловито спросит собутыльник, отмахиваясь от араба ластой. «Греются сидят дымок! - возмутишься ты. – Щи в чугунках варят, коровам задают…» И задумаешься – а что задают коровам? Ведь не щи в чугунках. Да и вообще, легко говорить «пойду задам корове», а что ты ей задашь? Как бы она тебе не задала! Вот поэтому сидишь у тёплого моря и думаешь «Хорошо у нас на Севере. …Наверное…»



Мы собрались в деревню к концу января. Думали осенью, но не вышло – фабрика участвовала в выставке, потом Новый Год, потом десятидневное всенародное изнеможение от пьянства: вроде б ничего не мешает ехать, но глянешь утром на себя в зеркало, дрогнешь и перекрестишься – «Чур меня! Может, спортом каким, что ли…» И опять за своё, ну его этот спорт, там всё равно допинги. Уж лучше так… А вот к концу января – ничё, растянуло как-то, разволокло и глаза разлепило. «Едем?» - «Поехали!» - «Но, только это… пьём мало, сразу договорились!» - «Вообще не пьём на хрен!» - «Ну ладно, там сообразим, по ходу, чё загадывать…»



Снега выпало порядочно. Вот с чем нет проблем на Русском Севере, так это со снегом. Говорят, что ледники Гренландии скоро растают. Да и чёрт с ними – пускай тают. Острова какие-то позатопит, все к нам побегут, а у нас – вон она зима. Только сиди и корове задавай с октября по июнь. И будут тогда блукать у нас по деревням негры с затопленных островов, судача: «Ну шо, Мбомбо, благодаря Бога, до Покрова дожили, дак и до Троицы, глядишь, дотянем…» - «А мы те баю, Нгоро, пора б и за рассадой к бабке Луизе-Эстрелле иттить, а то без помидоров этот год останемся…»



В общем, собрались и поехали. Поскольку деревня оборудована телефоном, то мы по нему позвонили и двинули. Только спросили у Саши, который нам плот строил: «Сань, а дорога-то есть?» Саша подумал и сказал: «Какая разница. Есть трактор. Значит, будет и дорога». Ну, мы и поехали навстречу трактору. Ему надо было проехать два километра, а нам – 550. Встретиться договорились у часовни.



За полгода знакомства с Сашей мы так и не поняли, чем он занимается. Ну, например, в деревне есть музей, куда собраны какие-то прялки, вертелки, самовары, ступки – чёр-те что, в общем. «А кто музей организовал?» - «Я!». – «Зачем?» - «А чего оно валяется?» Потом - живут какие-то люди из Москвы. Ну, не живут, а так – летом на неделю появляются. «А кто им дом построил?» - «Я! А кто им еще построит?» На въезде в деревню стоит часовня. «А это откуда?» - «Да мы построил…» - «Зачем?» - «А знаешь, подумал, чего это люди просто так с дороги сворачивают и сразу к дому едут? Пусть лучше выедут на пригорок, из машины выйдут, может, кто помолится, а нет – так просто сверху на нашу красоту, на озеро, минутку посмотрят, без спешки, без нервов, на ветерке постоят». «Сань, а тебе кто-нибудь за это заплатил?» - «Да что вы всё время: заплатил – не заплатил? Мы же не из-за денег…»



По сторонам от дороги валялись какие-то приборы. Местным это уже не надо. Местных в деревне зимой одиннадцать человек. Им не до сельского хозяйства. Огород есть – и ладно. Чуть поодаль, километрах в семи, стоит женский монастырь: обычный деревенский дом – мы, когда его искали, мимо два раза проскакивали – дом и дом, ни те древних стен со шведскими ядрами, ни колокольни под небеса.



У них там, по-моему, вместо колокола вообще дверной звонок. Пять монашек и матушка София, молодая, образованная. Почти как у Толстого – «вас тут шестьсот дур и только настоятельница умная…» Но их не шестьсот, а пять. Им тоже в лесу не до сельхозработ. Медведей они, что ли, помолясь, промышляют с рогатиной?...



А если проехать за деревню и за хозяйство матушки Софии, то можно добраться и до настоящего собора – его построили в конце XIX века у истока Волги, чтоб начальству было где культурно отправить приспичивший культ. А посмотреть на снеговика, так сразу вспоминается невесть откуда взявшаяся цитата еще советских времён: «Собор украшает фигура ангела, выполненная в натуральную величину»…



А трактор – он вот для чего нужен. Разговор с Сашей уже был стандартизирован – «А кто дорогу чистит?» - «Я! А кто её еще чистить тут будет? Кому тут люди нужны?» Надо летом ездить через болото – Саша купил ГАЗ-66. Надо зимой чистить дорогу – Саша купил ДТ-75. Вообще он достаточно чётко разделяет себя и государство. Делает он это так: «До поворота с трассы – государство, а дальше - я». Интересно даже не разделение, а как раз сопоставимость двух величин – Саши и государства. Причём, оба друг на друга не надеются. Но люди в деревне надеются только на Сашу, а про существование государства они, похоже и не догадываются.



Государство худо-бедно обустроило исток Волги. На подъезде, за несколько километров поставили даже шлагбаум – это, чтоб, если какой-никакой человек ленинградский поедет, или губернатор завернёт, чтоб других отсечь, народ в смысле. Не век же народу к национальным истокам безнаказанно щемиться! Пора и за шлагбаум морды-то попрятать, пока начальство с Богом разговаривает и рыхлое белое тело в исток макает. А то кругом такая благодать, вот еще б население куда-никуда прибрать бы…



Раньше, давно когда-то, деревня была богатой. Даже и не деревня, а целое село, судя по тому, что церковь поставили именно здесь. Жил какой-то помещик, ловил крепостных девок за холщовые юбки, похотливо сволакивал их к овину, и под робкое «Барин, барин! Мальчонка же смотрит!» грубо предавался изнеженности нравов. Кончилось его время. А новое так и не началось.



Так вот приедешь в деревню на денёк и почему-то сразу представляешь себя барином. Именно барином, хоть трести! - «Данило, свинячий сын, мы кому сказал, чтоб избу перекрыл! Матрёна – за тобой недоимка: два холста и лукошко орехов! Господин исправник, не изволите ль шафранной отведать в честь тезоименитства и, так сказать, с морозцу-с?» …А поживёшь пару дней – и, глядь, - уже крепостной какой-то: «Дак с откудова деньги, милостивец? Жито сам-друг уродило, с голоду пухнем на лебеде-то!» И мысль, мысль! – пойти к барскому управляющему, поклониться рублём, авось отпустит в Торжок на зиму сбитеньщиком за убожество наше. А там, в Торжке-ко! Там нам и чёрт не брат! Есть у меня там вдова одна на примете…



От барского управляющего остался дом. Сам немец (да и какой он немец-то уже, шпрехен зи дейч Иван Андреевич, прости осподи!) на заре советской власти сложил пожитки в котомку, и навострил охотничьи лыжи куда-то через лес, где ему чудился Париж. Потом в его дому было правление колхоза, потом колхоз помер, как экономически невыгодная форма хозяйствования, об чём он, Иван Андреевич, собственно и предупреждал. Теперь тут фельдшерский пункт. В войну в угол дома попал единственный прилетевший сюда откуда-то снаряд. Дом выстоял, но управляющий об этом уже не знал. Лыжня до Парижа отовсюду долгая, а отсюда - особенно.



Остальные дома целиком деревянные, без затей. Вот в этом, например, живёт некий Борис. То есть, как живёт? На самом деле, зимой-то он живет в семидесяти километрах отсюда, а в деревню до прошлого года ездил на велосипеде. Семьдесят туда, семьдесят обратно, в охотку. И лет ему тоже семьдесят. В этом году он купил мопед. Радовался, как пацан: «Уж на мопеде-то, блин, мы сюда и зимой буду ездить! Это ж не ногами крутить!»



Встретишь на этой улице трактор – не разъедешься. А другой улицы-то и нет. Но, опять-таки, кому тут, положа руку на сердце или куда её еще принято класть, - кому тут встречать трактор, если живут в деревне, как уже говорилось, всего одиннадцать человек, да и те лишний раз с ноября по май стараются из дома не выходить.



На берегу озера стоит баня, возле которой мы летом снимали плот. Зимой, когда замерзают питающие озеро источники, вода отходит от берегов. Так что прорубь, в которую мы собирались нырять, пришлось рубить метрах в пятидесяти от бани. Но это так – крюк имени бешеной собаки.



Протопив ближе к вечеру дом, мы собирались в баню. По двору шмыгали пришедшие из леса на ночной водопой норки, а мы, разбредясь по дому, курили и настраивали себя на то, что придётся лезть в прорубь. Собирались именно в баню, а думали именно про прорубь. Это в Москве хорошо о проруби думать, а рядом с самой прорубью – не очень…



Один сидел в своем углу и думал: «Господи ты боже мой, мы ж взрослый человек, с высшим образованием, чего мы полезу в эту холодную дыру?! Оно нам надо?»



Второй приучал себя к мысли о том, что раз уж проехал 550 километров, то не ехать же 550 обратно, так и не окунувшись. «Вот чёрт! Сейчас бы сидеть на берегу тёплого моря и думать про Русский Север под текилу. А теперь лезть придётся…»



Потом они собрались вместе и внятно сказали третьему: «Сейчас мы полезем в прорубь, а ты полезешь с нами». «Фиг мы куда полезу! – еще внятней сказал третий. – Дурака нашли! Мы вас фотографировать буду». «Только попробуй, гад такой! – заорали первые двое. – Объективы повырываем!»



В одну сторону стёжка вела к бане. То есть туда, где тепло, хорошо, где веники и откуда можно пойти в дом, а там уже тебе и водка на столе стоит, и колбаса на тарелке призывно загибается. Но это было лишь одно направление дороги – к жилью и теплу. И не надо забывать, что любая дорога ведёт сразу в две стороны…



Так вот, в другую сторону та же самая стёжка вела практически в никуда. И, главное, в этом самом никуда она обрывалась в дырке, которую проколупали во льду. И не было никакой возможности себя убедить, что туда надо идти, и что дырку делали именно под тебя, предварительно глянув в твою сторону оценивающим взглядом гробовщика. Унылые попытки друг друга подбодрить всё время почему-то натыкались на фразу о том, что в проруби вода не бывает холоднее, чем + 4. Хотя, блин, куда ж холоднее? Ну, на улице ж минус! – И что?! – А то что, как вылезем, так нам тепло станет! Да? – интересное дело! – а на фига лезть, если тут минус, а там +4? Глянь, глянь, куда эта дорожка ведёт! Ну вот, скажи честно, ты туда хочешь идти - а) голый; б) мокрый и в) еще и обратно?!



И всё вокруг говорило о том, что сезон не купальный. Всё вокруг предпочитало как-то съёжиться до весны, замереть, застыть и никуда не двигаться. Хорошо на Севере, если сидишь у печки, где шкворчит картошка на сале, с четвертью самогона и осознанием, что до весны ты, в общем-то, совершенно свободен.



Даже борона притаилась и мерцала тусклым светом лишь тогда, когда на нее натыкался чей-то взгляд. Даже норки убежали обратно в лес. Даже Саша отказался лезть в это самое + 4, боясь, что наутро к этим бесхозным +4 может легко добавиться его личный ноль и, образовав +40, приведёт к тому, что некому станет чистить дорогу в деревню.



И, всё-таки, двое пошли, а третий, тайно подкараулив, подло выскочил со вспышкой. «Куда мы попёрлись, на фига идём, кому это надо?...» «Эй! Куда пошли, постойте маленько – мы вас хоть сниму нормально». «Уйди, сволочь, раб искусства хренов. Картье-Брессон, твою мать…»



Ну, в общем, оказалось ничего. Залез и, пока не одумался, нырнул. Вынырнул, опять нырнул. А сам думаешь: «Да какие там +4! Тут и трёх не наберется!» Потом первый вылезает и держит полотенце, а второй со словами «задубеешь, пока тебя дождёшься», прыгает вниз. В проруби стояло два окуня. «А эти-то как тут всю зиму?» Вид у окуней был совершенно хладнокровный.



Дорога обратно была веселей. Только у первого тапок не было, и пятки прямо на ходу примерзали к дороге. Но мысль о возвращении в парилку способна греть сама по себе.



В принципе, тут даже днём никого не найдешь, не то что ночью. Правда, нас предупредили, чтоб мы опасались каких-то рыжих собак. «А что за рыжие собаки?» - спросили мы у Саши. «Да шмыгают тут…» - отвёл глаза Саша. И сразу вспомнился Булгаков: «Шмыгающих собак не ловили?» А чёрт его знает, может и ловили б, когда б шмыгали!



К третьему разу мы обвыклись, так что, окунувшись, уже просто стояли у проруби и курили. От воды шёл пар. «Смотри, тёплая!» - «Дак четыре ж градуса жары, чё ж ты хочешь, тепло ж!»   «Эй, вы! – крикнул третий. – Которым тепло! А чтой-то вокруг вас какой-то огонь зелёный?!» - «Слышал? – глухо спросил первый второго. – Зелёный огонь, говорит…» Второй отмахнулся: «Не обращай внимания: он сейчас ещё и рыжих собак ловить будет. Огонь ему зелёный, алкоголику…»



Ночью, после бани и водки, после проруби и колбасы, после веников и криков «поддай маленько!», после скрипа замерзшей двери и примерзающих к железу пальцев, в тишине заснеженной деревни мы спали робким сном начинающих праведников первого года обучения. Сон наш охранял снежный ангел, молитвы возвращающегося с капканами из лесу воинства матушки Софии и зелёный огонь из проруби.


Мы спали и нам снились рыжие собаки…